?

Log in

25 April 2017 @ 05:40 am
Ольга Балла

Больше никогда

http://inkyiv.com.ua/2017/04/bolshe-nikogda/

Полина Жеребцова. Ослиная порода: повесть в рассказах. — М.: Время, 2017. - (Документальный роман)

Жеребцова_Ослиная порода1.jpg

«Ослиная порода» – это о юной героине, она же автор. «Моя мама делила рожденных на этот свет детей на три породы: ангельская; «от чертей остатки»; ослиная.» Маленькая Полина принадлежала к последней.

«В этой породе в тело малыша при рождении подселялся осел. Он уверенно занимал свое место, отчего малыш становился невыносимым для окружающих.» При этом ослиную породу «отличало три ужасных качества: упрямство – всегда и везде такой малыш настаивал на своем; справедливость – он подмечал малейшие ошибки; бесстрашие – никакой ремень не мог отвратить его от преступной деятельности познания».

«Дети ослиной породы обычно достаются родителям либо как тяжелое испытание, либо за грехи их – была уверена моя мама – и встречаются в природе крайне редко. Взрослый в таком случае обречен – он должен попытаться изгнать осла из своего малыша. А значит, последнего нужно как можно чаще лупить.

Руками или тем, что под руку попадется, то есть полотенцем, ремнем, ковшом, линейкой, тетрадками, подушками, обувью… Также разрешалось бросать в ослят чашки с чаем, тарелки с супом, а иногда бить их головой об стену.

Ногами. Увесистые пинки нужно сопровождать словами: «Ох, надоело ослиное упрямство!»»

Далее следует рассказ о том, что из этого получилось. От раннего детства автора – до появления под Грозным поздней осенью девяносто четвертого первых русских танков.

Книга вышла трудная, честная и беспощадная. Ко всем участникам повествования, включая самого автора.

С одной стороны, это – о мире, которого больше не будет никогда. О том, что случилось до того, как были написаны чеченские дневники Полины Жеребцовой: о Грозном восьмидесятых – начала девяностых, куда уже совсем скоро придет война.

С другой стороны – о вещах, в некотором смысле надысторических. О начале жизни, о вхождении человека в мир – и об очень жестком воспитании. Жестком до несправедливости, до жестокости, до внутреннего протеста, на котором постоянно ловит себя даже читатель. Никакого снисхождения к проступкам маленького человека, вообще к тому, что этот человек – как, собственно, маленькому и положено, особенно если он, волею судеб – яркая индивидуальность – не укладывается в рамки. Да кто в них вообще-то укладывается?

Постоянный, упорный «поединок своеволий», как по другому поводу сказал поэт… впрочем, по такому ли уж другому? Тут ведь тоже – о любви: об отношениях дочери и матери, из которых каждая хочет быть главной и правой, но притом еще оцененной и принятой. Обе – упрямые и сильные. Вся разница – разве в том, что матери просто дана большая власть. Но победителем в этом поединке далеко не всегда выходит взрослый.

Но вот ведь что интересно: эту книгу детских обид Полина пишет сегодня без всякой обиды. Она не сводит счетов. Она просто рассказывает, как было. Почти без оценок. Она даже почти смеется над рассказанным – в основном над собой.

«Думается, – говорит она в самом начале, – детство – самое лучшее, что дается каждому из нас. В дальнейшем мы ищем дорогу, что ведет обратно, но не видим ее, сбиваемся и ковыляем в темноте.»

Видимо, жесткость доставшегося Полине воспитания связана не только с личными особенностями главных героинь «повести в рассказах». Да, речь идет о русской семье, но это Кавказ, здесь сам воздух другой.

«Наш дом из красного кирпича, высотой в четыре этажа казался мне огромным, словно пиратский корабль. В нем жили люди, говорившие на разных языках, каждый в своей квартире, как в каюте.»

Очень своеобразный мир, сплошное пограничье: взаимоналожение культур, языков, обычаев, норм, моделей жизни, полный невыговоренных конфликтов и тоже не слишком выговоренных способов их улаживания, удерживания равновесий. Скоро все это рухнет.

Наверное, книга читалась бы совсем другими глазами, если бы не было известно, что перед нами – жизнь, которая вот-вот будет разрушена. Ее не будет больше никогда.

И еще: очень может быть, что без такого, исключающего всякое снисхождение, воспитания не получилось бы сильного человека, не нуждающегося в снисхождении, способного противостоять всему, что случится потом.

«Я ждала. Для меня это было так важно, как никогда больше в моей жизни. Я ждала, что мама повернется ко мне, возьмет за руку и скажет: «Прости меня, пожалуйста! Я вчера наказала тебя ни за что. Я так впредь делать не буду».

Я ждала.

Но мама, продолжая смеяться, взяла санки и крикнула:

— Ну что ты стоишь столбом? Идем!
»
 
 
Ольга БАЛЛА

Переизобретение взгляда: логика метафоры

Андрей Балдин. Новый Буквоскоп, или Запредельное странствие Николая Карамзина

Октябрь. - № 2. - 2017. = http://magazines.russ.ru/october/2017/2/pereizobretenie-vzglyada-logika-metafory.html

Ольга Балла родилась и живет в Москве. Окончила исторический факультет Московского педагогического университета. Заведующая отделом философии и культурологии журнала «Знание – сила». Автор многочисленных статей, книжных обозрений и эссе в бумажной и электронной периодике, в научных и литературных сборниках, а также трехтомника статей и эссе «Примечания к ненаписанному» (USA: Franc-Tireur, 2010) и сборника эссе «Упражнения в бытии» (М.: Совпадение, 2016).

АНДРЕЙ БАЛДИН. НОВЫЙ БУКВОСКОП, ИЛИ ЗАПРЕДЕЛЬНОЕ СТРАНСТВИЕ НИКОЛАЯ КАРАМЗИНА:
КНИГА ЭССЕ. – М.: БОСЛЕН, 2016.

Балдин_Запредельное_странствие_Николая_Карамзина.jpg

Книга Андрея Балдина о Николае Карамзине, изобретателе нового взгляда на Россию вообще и на русский язык в частности, и сама по себе – новоизобретенное оптическое устройство. Балдин (тут воспользуемся собственной его метафорой, которую вскоре процитируем ниже, тем более что она очень соответствует характеру его мышления и может даже служить ключом к нему) конструирует небывалый словесный прибор, чтобы увидеть своего героя заново, освобожденным от тяжеловесного статуса классика, от накопленных двухсотлетним восприятием инерций. Чтобы уловить и проследить движение, которое сделало безвестного молодого человека одной из ключевых фигур в истории русской речи и русского самосознания. Движение в самом буквальном, первичном смысле – пространственное.

Попробуем разобраться в том, как этот прибор устроен, что и почему он позволяет видеть.

По мысли автора, отправившись в мае 1789 года в Европу и проведши там полтора года, «переводчик, охотник до чужих слов» Карамзин возвращается писателем, «переполненным собственным текстом» и с собственными, новоизобретенными словами. «Новый писатель Карамзин пишет на новом языке: как будто его слова и буквы, проехав по Европе, переменились. Они прозрели по дороге, привыкли к скорому ходу странствия и в итоге составили особое наречие, “оптический” дорожный язык». Из «Писем русского путешественника» родилась, утверждает автор, не просто вся последующая русская литература, но сама возможность ее – язык, на котором ей предстояло быть создаваемой. «Тогда, в той поездке, была заложена основа современного русского языка», и наиболее существенным видится Балдину то, «что это было проделано в пути». Революцию, произведенную двадцатидвух-двадцатичетырехлетним Карамзиным в русском сознании, он называет «гео-литературной».

И да, так об этом еще никто не говорил.

Понятно, что Балдин отваживается на Read more...Collapse )
 
 
Ольга Балла-Гертман

Еврейская панорама. - № 31 (53). - Январь 2017

погромы.jpg

Погромы в российской истории Нового времени (1881-1921) / Под ред. Джона Д. Клиера и Шломо Ламброзы. Перевод с английского Вениамина Ванникова. – М.: Книжники, 2016. – 400 с. – (История евреев)

Лучше бы, конечно, оснований для написания этой книги не было. Она страшная. Написана она, безупречно академичная, кровью многочисленных жертв; она – о ранах из числа тех, память о которых никогда не проходит вполне. И тем важнее рациональное понимание, ясное видение, не позволяющее этой памяти перерождаться в мифы со свойственными им искажениями, преувеличениями, слепотой.

Перед нами первое русское издание сборника, вышедшего в английском оригинале в США ещё в 1980-х. Когда работа над ним только начиналась, проект исследования истории погромов в России эпохи поздней империи, революции и Гражданской войны представлял (как, по крайней мере, казалось) интерес исключительно академический. Тем более, что ко времени начала работы американских исследователей над проектом память о российских погромах успела обрасти изрядным количеством мифических представлений.

«Практически все вторичные источники, - пишут составители книги, - утверждали, что царский режим планировал, инициировал или, по крайней мере, активно поддерживал погромы, пытаясь превратить евреев в козлов отпущения для революционно настроенных масс и направить антиправительственный протест в менее опасное для властей русло.»

Увы, всё куда горше. Слишком много было инициативы снизу. Так сказать, живой, настоящей и искренней.

То, что книга куда актуальнее, чем хотелось бы, стало ясно уже во время выхода её английского издания: именно тогда на территории доживавшего свои последние годы Советского Союза начинались первые межнациональные конфликты. То было время двух чудовищных армянских погромов – в Сумгаите (1988) и в Баку (1990). «Нынешние события, - признавали авторы, - поразительно напоминают описанные в настоящем сборнике».

И разговор вышел о проблемах неустранимых, коренных: об ответственности, о природе и последствиях насилия.
 
 
24 January 2017 @ 03:51 am
Ольга Балла-Гертман

Еврейская панорама. - № 31 (53). - Январь 2017

Франкл.jpg

Виктор Франкл. Доктор и душа: Логотерапия и экзистенциальный анализ / Перевод с немецкого Л. Сумм. – М.: Альпина нон-фикшн, 2017. – 338 с. – ISBN 978-5-91671-616-0

Если бы не катастрофический опыт европейского еврейства во время Второй мировой и не трагическая биография самого автора, такая книга, по всей вероятности, никогда не была бы написана. И главный научный труд (а перед нами – именно он) знаменитого психолога и психиатра, создателя экзистенциального анализа, и ведущие его мысли, да и вся его жизнь были бы, скорее всего, во многом другими. Видимо, иным было бы и понимание современным западным человеком самого себя, и то, как мы справляемся со своими трудностями: Виктор Франкл, безусловно, - из числа тех, кто научил нас быть самими собой. Из тех, кто научил нас добыванию смысла и - глубоко родственной смыслу, теснейше с ним связанной - свободы. И ещё – пониманию ценности личности.

А его этому научил концлагерь.

Звучит страшно, да. Но Франкл, потерявший в Катастрофе почти всю семью, включая любимую женщину, чьей памяти посвящена книга, - особенный. Ему удалось почти невозможное: из того, что уничтожало его жизнь, он сумел извлечь – трудно даже выговорить, но это так – конструктивный опыт.

О лагерном опыте он говорит в книге не так много. В основном, о своих послевоенных современниках - для них книга и писалась. Но совсем не говорить о нём нельзя, - и именно в связи с ним, размышляя о деградации личности в лагерных условиях, Франкл формулирует коренные положения о свободе и силе духа.

«Изменение характера в концлагере происходит действительно вследствие физиологических обстоятельств (голод, недосып и т.д.) и служит выражением душевных состояний (комплекс неполноценности и т.д.), но последнее и главное – духовная позиция, ибо в любом случае человек сохраняет свободу и возможность принимать решение согласно или вопреки влиянию окружающей среды. Даже если он лишь изредка пользуется этой возможностью, своей свободой, она у него всё равно есть.»

Как важно и нам это помнить.
 
 
24 January 2017 @ 03:49 am
Ольга Балла-Гертман

Еврейская панорама. - № 31 (53). - Январь 2017

Якерсон.jpg

Семён Якерсон. От буквы к литере. Очерки по истории еврейской средневековой книги. – СПб.: Контраст, 2016. – 392 с., ил. – ISBN 978-5-4380-0154-6

В книгу доктора исторических наук Семёна Якерсона, заведующего кафедрой семитологии и гебраистики Санкт-Петербургского государственного университета, ведущего научного сотрудника Института восточных рукописей РАН, инкунабуловеда, автора многочисленных трудов по истории еврейской письменности и книгоиздания, собраны статьи, написанные и опубликованные автором за последние двадцать лет по-русски и по-английски (увы, английские статьи оставлены без перевода, но не повод ли это для читателя совершенствоваться в языке?). Все статьи посвящены различным формам еврейской – ашкеназской и сефардской - средневековой книжной культуры. Каждая – о конкретных памятниках письменности. По существу же это - об одном из важнейших еврейских способов мироустройства, о каждодневной мироустроительной практике. Может быть, даже о самом важном из таких способов.

Не поэтому ли строго, рационально выстроенным научным статьям предпосылаются здесь цитаты из поэтических и священных текстов? Ведь речь идёт о предмете не просто интересном, но глубоко волнующем. В свете некоторых представлений, эта тема касается каждого: «Заповедь, подлежащая исполнению, возложенная на каждого израильтянина, - сказал некогда Моисей Маймонид, - переписать свиток Торы для самого себя».

Каждый человек этой традиции – через рукописные буквы и типографские литеры, через свитки, кодексы и инкунабулы - устраивает и поддерживает мироздание собственными усилиями. Читающий и понимающий тоже. Но особенно - пишущий.

«…он спросил меня, - гласит эпиграф к книге, взятый из Вавилонского Талмуда, - «Сын мой, каково твоё ремесло?» Я ответил ему: «Писец я». Он сказал мне: «Сын мой, будь внимателен в ремесле своём, ибо ремесло твоё божественное. Ведь если ты пропустишь одну букву или добавишь одну букву, то может оказаться, что этим ты разрушишь всё мирозданье.»

И это никоим образом не метафора.
 
 
 
24 January 2017 @ 03:23 am
Ольга Балла-Гертман

Еврейская панорама. - № 32 (55). - 2017.

4_Берр.png

Элен Берр. Дневник. 1942-1944: автобиографическая проза / Пер. с франц. Н. Мавлевич. – М.: Albus Corvus, 2017. – 224 с. – Доп. тит. л. франц. – ISBN 978-5-906640-80-0

И всё же Элен Берр (1921-1945) - не «французская Анна Франк». Так её стали называть сразу же после того, как, через 63 года после гибели автора, дневник Элен был издан во Франции и вскоре переведён на три десятка языков мира. Общего с голландской девочкой, свидетельницей и жертвой тех же страшных времён, много. Обе вели честную, внимательную хронику одновременно и внешних гибельных событий, и своего внутреннего роста. Обе, умные, яркие, сильные, страстно любили жизнь. Обеих в одно и то же время убил один и тот же лагерь – Берген-Бельзен – только за то, что они были еврейками.

Но ситуация Элен – другая.

Куда больше общего у неё с Симоной Вейль. Нет, Элен не была философом и не собиралась быть - хотя не уступает философам ясностью мысли и видения, точностью высказывания. Тут приходит на ум и Лидия Гинзбург с её «Записками блокадного человека». Да, но Гинзбург во время блокадных записей – сорок лет, а Элен в оккупированном Париже – едва за двадцать.
Мыслящим свидетелем, свидетельствующим мыслителем, страстным и отчётливым этиком её сделала беда.

За три года – с апреля 1942-го по февраль 1944-го, – которые охватывают доступные нам записи Элен, она как будто успела прожить всю ту жизнь, что оказалась ей не суждена. От нежной юности – через зоркое надвозрастное всевременье – к чёрному, горькому предсмертью.

Если Анна Франк стала жертвой поневоле, то Элен Берр – подобно Вейль, по сути заморившей себя голодом из солидарности с узниками лагерей - принесла себя в жертву сознательно.
Семья Берров могла уехать и спастись. Некоторые её члены, брат и сестра Элен, так и поступили – и выжили. Элен с родителями осталась: уехать для неё означало предать тех, кто был лишён такой возможности и остался.

Эта неверующая еврейская девочка усвоила уроки Христа несравненно лучше, чем почти все вокруг неё, считавшие себя христианами.
 
 
Ольга Балла-Гертман

Еврейская панорама. - № 32 (55). - 2017

3_Маймон.jpg

Соломон Маймон. Автобиография / Перевод с немецкого. – М.: Книжники, 2016. – 348[4] с. – (Наследие Соломона Маймона. I)

Исследователи утверждают: книга – написанная по-немецки и впервые изданная при жизни автора в Берлине в 1792 году - уникальная. Подобных ей в мемуарной литературе Европы XVIII века, говорят, не найти. Несмотря даже на то, что литературу такого рода люди осьмнадцатого столетия - их очень интересовало становление личности и формирование её собственными усилиями - и писали, и читали во множестве. Конечно, читателю вспомнится и неминуемый Жан-Жак Руссо с его «Исповедью» (и справедливо - «Исповедь», образец для многих автобиографий, стала таковым и для Маймона), и наш Михайло Ломоносов, ушедший из Холмогор в Москву за знаниями почти в том же возрасте (и даже примерно в то же время – чуть раньше), что и молодой талмудист Шломо бен Иехошуа, который покинул родной Суковыборг близ города Мир в Великом княжестве Литовском ради того, чтобы стать свободным философом. Как и Ломоносову, задуманное ему блестяще удалось. Соломон Маймон (1753-1800) добрался до Берлина, стал сподвижником Фихте и Канта и оставил внушительное философское наследие. Притом не немецким, а именно еврейским. Маймон – его литературный псевдоним, взятый в честь Моисея Маймонида – Моше бен Маймона.

Но эта его книга – не менее важная, чем учёные труды – даже не о философии главным образом. Она - о том, как человек сумел преодолеть все неблагоприятные обстоятельства (мы ведь помним, что Сол Уиттмайер Барон считал основной чертой еврейского характера?) и вопреки им создать из себя выдающуюся личность. Интересна и культурная ситуация, в которой это происходило: как раз на время Маймона пришлось вызревание крупнейшего раскола среди европейского еврейства – формирование, с одной стороны, новой религиозной силы, хасидизма, с другой - нарастание интереса части еврейского общества к просвещению – Гаскале. Кстати, книга – важнейший источник для изучения быта и нравов евреев Восточной Европы того времени.
 
 
Ольга Балла-Гертман

Еврейская панорама. - № 32 (55). - 2017

2_Бабель.jpg

Исаак Бабель в историческом и литературном контексте: XXI век. – М.: Книжники; изд-во «Литературный музей», 2016. – 792 с. – (Чейсовская коллекция). – ISBN 978-5-9953-0410-4

Подробное представление о том, как читается Бабель сегодня, что видится в нём современному человеку интересным и важным, что будоражит исследовательскую мысль, даёт сборник материалов, изданный по итогам посвящённой ему международной конференции. Она проводилась в июне 2014 г. - к 120-летию писателя (исполнившемуся 12 июля 2014 года; на следующий же год, 2015-й, на 27 января пришлось 75-летие со дня его гибели). Кстати, это первый подобный сборник о нём на русском языке.

Книга объединила в себе работы литературоведов из России, Венгрии, Германии, Грузии, Израиля, США, Украины и Франции, притом не только специалистов по творчеству самого Бабеля, но и других филологов, которые занимаются русской и зарубежной словесностью ХХ века. Все они рассматривают своего героя в широком контексте мировой истории и культуры и представляют разные литературоведческие школы, методики и подходы – что интересно уже само по себе.

Первый раздел посвящён «Конармии». Авторы рассматривают здесь вопросы текстологии и комментариев, анализируют характеры персонажей и композицию цикла, а также полемику, которую вызвали в своё время конармейские рассказы. Участники второго – «Поэтика, интерпретации, интертекст» - выявляют в текстах писателя скрытые смыслы и подтексты и стараются понять их жанровую специфику. В третьем, «Писатель и время», обсуждаются литературные связи Бабеля с его современниками. В четвёртом – «Бабель, Одесса, южнорусская школа» - статьи о южном городе в творчестве самого Бабеля, Э. Багрицкого и Ю. Олеши, о метрической прозе С. Кирсанова и об истории Одесского коммерческого училища, где учился герой книги. Наконец, в пятом разделе, «Memoria», вспоминают Л.Я. Лившица (1920-1965), стоявшего у истоков советского бабелеведения, - в год проведения конференции как раз исполнялось полвека со времени первых публикаций.
 
 
Ольга Балла-Гертман

Еврейская панорама. - № 32 (55). - 2017

1_Барон.jpg

Солт Уиттмайер Барон. Социальная и религиозная история евреев: в 18 томах. – Том VII. Раннее Средневековье (500-1200): Иврит – язык и литература / Перевод с английского Любови Черниной. – М.: Книжники, 2016. – 336 с. – (История евреев). – ISBN 978-5-9953-0461-6

Это – очередной том первого на русском языке издания капитального многотомника по еврейской культурной истории, которое выходит у нас уже не первый год, - главного труда жизни Солта Уиттмайера Барона (1895-1989). Автор – один из величайших еврейских историков минувшего столетия, создавший собственную концепцию истории еврейского народа. Традиционное представление о еврейской истории, «слезливую теорию», Барон, опираясь на весьма широкий контекст, последовательно развенчивает, утверждая: история его народа – вопреки укоренившимся стереотипам - никоим образом не исчерпывается постоянными гонениями и оплакиванием жертв. Напротив того, среди главных черт еврейского национального духа должна быть, считает автор, названа способность выживать - вопреки любым неблагоприятным обстоятельствам. Его «Социальная и религиозная история евреев», во многом определившая развитие современной еврейской историографии, продолжает линию масштабных трудов по национальной истории, начатую Генрихом Грецем и продолженную Семёном Дубновым. «Социальную» историю Барон понимает расширенно, включая в неё то, что мы бы назвали, скорее, историей культурной.

В томе седьмом читатель узнает о том, как - и под влиянием каких мотивов - в середине I тысячелетия развивалось еврейское языкознание («Возможно, ни в какой другой период человеческой истории забота о правильности и чистоте разговорного и письменного языка не приобретала для образованных классов такого огромного значения», - но главной побудительной силой было вовсе не стремление к изяществу, а «обязанность понять слова Законодателя»), какие новые формы принимало в это время богослужение и как менялись поэзия, проза (в состав которой Барон включает также философию и историографию) и музыка.
 
 
http://literratura.org/issue_publicism/2064-literaturnye-itogi-2016-goda-chast-i.html

Вопросы были такие:

1.Чем запомнился Вам литературный 2016-й год? Какие события, имена, тенденции оказались важнейшими?
2. Назовите несколько самых значительных книг прошедшего года (поэзия, проза, критика).
3. Появились ли новые имена писателей, на которые стоит обратить внимание? Если да – назовите их, пожалуйста.

Ольга БАЛЛА-ГЕРТМАН, литературный критик, редактор отдела философии и культурологии журнала «Знание-Сила»:

<...>

Критика:

Анна Наринская. Не зяблик: Рассказ о себе в заметках и дополнениях. – М.: АСТ; Corpus, 2016;

Людмила Вязмитинова. Тексты в периодике: 1998-2015. – М.: ИП Елена Алексеевна Пахомова, 2016;

Галина Юзефович. Удивительные приключения рыбы-лоцмана: 150 000 слов о литературе. – М.: Издательство АСТ; Редакция Елены Шубиной, 2016. – (Культурный разговор);

Евгений Ермолин. Мультиверс: Литературный дневник. Опыты и пробы актуальной словесности. – М.: Совпадение, 2017 (несмотря на выходные данные, книга вышла в декабре 2016 года).

Литературоведение пусть будет всё-таки отдельным пунктом:

Михаил Эпштейн. Поэзия и сверхпоэзия: О многообразии творческих миров. – СПб.: Азбука, 2016;

Поэзия. Учебник / Н.М. Азарова, К.М. Корчагин, Д.В. Кузьмин, В.А. Плунгян и др. – М.: ОГИ, 2016;

Дмитрий Кузьмин. Русский моностих: Очерк истории и теории. – М.: Новое литературное обозрение, 2016. – (Научное приложение. Вып. CLVI);

Роман Тименчик. Ангелы-люди-вещи: в ореоле стихов и друзей. – М.: Мосты культуры / Гешарим, 2016;

Ольга Седакова: стихи, смыслы, прочтения. Сборник научных статей / Ред.: Стефани Сандлер [и др.]. – М.: Новое литературное обозрение, 2017. – (Научное приложение. Вып. CLX).

Если можно, добавлю свою рубрику – Нон-фикшн (почти исключительно – история и теория культуры, кроме двух случаев человеческих документов – переписки Целана и Бахман и дневника Элен Берр):

Оригинальное:

Андрей Зорин. Появление героя: Из истории русской эмоциональной культуры конца XVIII – начала XIX века. – М.: Новое литературное обозрение, 2016. – (Интеллектуальная история);
Read more...Collapse )