?

Log in

No account? Create an account
21 November 2017 @ 03:20 am
Ольга Балла

Голоса из хора

Школа жизни. Честная книга: любовь — друзья — учителя — жесть / Сост. и вступ. ст. Дмитрий Быков. — М.: АСТ; Редакция Елены Шубиной, 2017. — 507 с. — (Народная книга).

Дружба народов. - № 11. - 2017. = http://magazines.russ.ru/druzhba/2017/11/golosa-iz-hora.html

школа жызни.jpg

Эта книга хороша, прежде всего, уж тем, что не вписалась в изначальные ожидания собственного ее составителя, Дмитрия Быкова, и издателей. (Значит — живое и настоящее.) А кроме того — тем, что составитель и издатели честно это признали и приняли. И опубликовали тексты, попавшие к ним в руки, в том виде, в каком они были, — не подминая их под концепцию. Ну разве только распределив их по восьми, вполне очевидным, тематическим разделам: «Моя школа», «Учителя», «Одноклассники», «Школьные мучения», «Первая любовь», «Школа жизни», «Поступок и проступок» и «Запомнилось на всю жизнь». Не слишком четко, конечно, распределив, — и мучения вспоминаются в разговоре об учителях, и одноклассники — в воспоминаниях о первой любви и школе жизни (о набирании, так сказать, общесоциального и экзистенциального опыта), и то, что запомнилось на всю жизнь — вообще во всех разделах, — но это и понятно, живое же.

Авторы книги — с двумя только исключениями — не литераторы. (Из людей, имеющих профессиональное отношение к литературе, здесь Read more...Collapse )
 
 
Елена Цвелик. Винницкие находки. – Boston, MA: M•Graphics Publishing, 2017.

4_Цвелик.jpg

Еврейская панорама. - № 11 (41). - 2017. = https://gertman.livejournal.com/233886.html

Книга Елены Цвелик – о роли и месте евреев в русской истории прошедшего века.

В отечественном сознании немногие темы перенасыщены стереотипами так, как эта. «С одной стороны, - пишет Цвелик, - достаточно устойчиво мнение о роли евреев в революции и их засилье в партии и НКВД, с другой стороны, образы местечка и его обитателей, как правило, имеют отрицательную коннотацию.» Такие представления вмещают в себя лишь часть правды, да ещё и огрубляют её. «Большинство российских евреев никогда не поддерживало революцию», что же до жизни в местечках, несомненно, далекой от гармонии, то и с нею всё не так просто. Конечно, когда в конце ХIX — начале ХХ века евреи стали уезжать из местечек «в большой мир» и давать детям светское образование, им было от чего уходить. Дело не только в ускоривших исход погромах, но и в том, что «нищета и конкуренция между маленькими людьми, загнанными в пределы черты оседлости, создавала социальное напряжение», - странно ли, что часть еврейской молодёжи оказалась захвачена идеями социальной справедливости? Но ведь многим – в том числе и тем, что многие выходцы из местечек или их дети достигли больших успехов в русско-европейской культуре – они были обязаны своей малой родине, без которой они были бы совсем другими!

Лучший же способ обсуждать связанные с этим вопросы – говорить о них на конкретном материале, с разысканными в архивах документами в руках. Это и делает автор.

Как и в предыдущей книге Цвелик, «Еврейская Атлантида», мысль историческая выговаривается здесь через мысль семейную и, шире, - биографическую. Повесть «Исаак и Мария» рассказывает о судьбе наркома танковой промышленности Исаака Зальцмана и женщины, любимой им в молодости, Марии Ткачук; эссе «Радбили» - о многочисленной семье Радбилей, члены которой много сделали для русской культуры. К ней принадлежал и гениальный физик, погибший во время сталинского террора, Матвей Бронштейн.

Ольга Балла-Гертман
 
 
27 October 2017 @ 01:28 am
Ольга Балла

Человек ясного света

http://inkyiv.com.ua/2017/10/chelovek-yasnogo-sveta/ ; https://gertman.livejournal.com/232804.html

Деблю_Фальшивые ноты1.jpg

Франсуа Деблю. Фальшивые ноты / Перевод с французского Н. Бокова. – СПб.: Алетейя, 2017.

Вряд ли многим, читающим по-русски, приходилось прежде слышать о существовании этого автора, хотя у себя в Швейцарии Франсуа Деблю успел издать уже четыре десятка книг: ни одна из них у нас до сих пор не переводилась, это первая.

«Так часто бывает на Западе, – утешает нас в нашем неведении переводчик, живущий во Франции русский писатель Николай Боков, которого и самого с автором свел случай, бог-изобретатель, – творец полвека живет и наработал массу интересного, а ты и не знаешь.» И это даже понятно: «Культурное изобилие прячет таланты получше советской цензуры».

В эту книжечку – которую сам Деблю, по словам переводчика, считает для себя очень важной, – вошли его короткие тексты: афоризмы, дневниковые (освобожденные от дат) записи, пойманные на лету мысли, воспоминания, ассоциации, образы, а иногда и подхваченные кстати чужие цитаты. Русскому читателю, конечно, первым делом придет на ум сопоставление его с Розановым, в чем поддержит нас и переводчик в предисловии (и это будет не самое точное: сходные по вкусу к краткописи, в некоторых отношениях Розанов и Деблю даже противоположны), собратья же автора по франкоязычию припомнят, скажем, Ларошфуко, Лабрюйера, Шамфора, Вовенарга, Паскаля, Монтеня (а если еще и Эмиля Мишеля Чорана, то это, как и в случае Розанова, будет противоположный полюс того же континуума).

Поэт, писатель, мыслитель, славный в своем отечестве – лауреат премии Шиллера (о которой у нас тоже многие ли слышали?), ведущий близкую к идеальной уединенную и созерцательную жизнь в маленьком швейцарском селе, Деблю хорош тем, что, при всем своем вкусе к парадоксам, он очень традиционен, даже типичен.

Есть авторы, которые размывают, разрывают, расшатывают изнутри представляемую ими, прирожденную им традицию мировосприятия, – и есть те, что укрепляют и культивируют ее. Если наш Розанов (как и Чоран) был из первых, то Деблю, несомненно, – почетный представитель вторых. Если Розанов, человек сумрака – из тех, кто пишет и мыслит черновиком, ухватывая внутренние и внешние события в их почти-неразделимости, текучести, сиюминутности, то Деблю, человек ясного света, пишет начисто, выращивает твердые формулировки-кристаллы.

«Фальшивые ноты» – это не только слова венгерского писателя Имре Кертеса (поворчу на переводчика и редакторов: Кертес, не Кертеш), цитату из которого Деблю вынес в эпиграф своей книги («Фальшивую ноту я слышу постоянно не только в себе, но и вокруг»). Это еще и один из основных предметов внимания самого автора: точки разлада внутри милой его сердцу европейской рационалистической традиции. «Фальшивые ноты – говорит он прямо, – мой материал.» Критик, моралист, диагност, человек меры и нормы (не перестающий, к счастью, чувствовать ценность безмерного и понимать относительность мер и норм), требовательный и категоричный, он ловит свою культуру на противоречиях, указывает, где она оказывается недостойной сама себя, не дотягивает до собственных заданий и ценностей.

Лишь посредственности никогда не преувеличивают.

Шекспир преувеличивает, Рабле, Мольер, Бальзак, Рембо, Селин преувеличивают. И Достоевский, и Сервантес, и Данте. И еще другие…

Они возвращаются к нам издалека.

Оттуда, куда гениальность отправила их искать приключений. И у них нашлись силы вернуться.
 
 
27 October 2017 @ 01:08 am
Ольга Гертман

Сращивая разорванное

Ассман_Распалась связь.jpg

Дружба народов. - № 10. - 2017. = http://magazines.russ.ru/druzhba/2017/10/srashivaya-razorvannoe.html ; https://gertman.livejournal.com/232521.html

Алейда Ассман. Распалась связь времён? Взлёт и падение темпорального режима Модерна / Пер. с нем. Б.Хлебникова; пер. английских цитат Д.Тимофеева. — М.: Новое литературное обозрение, 2017. (Библиотека журнала «Неприкосновенный запас»)

Очередная книга немецкой исследовательницы, специалиста по культурной памяти Алейды Ассман, уже известной русскому читателю как автор вышедших у нас в том же издательстве «Длинной тени прошлого» (2014) и «Нового недовольства мемориальной культурой» (2016), — часть работы по проблематизации, оспариванию, преодолению западной культурой самой себя, — работы, характерной для того самого Модерна, с которым — с некоторыми существенными чертами которого — разбирается в своей книге автор.

Отношения западного человека с прошлым (та самая культурная память — как водится, конструирующая, домысливающая, избирательная) и проблематичность этих отношений, как мы уже знаем по двум предыдущим книгам, — главная тема Алейды Ассман. На сей раз она расширяет поле своего внимания и занимается самым корнем проблемы: отношениями, которые складываются у ее собратьев по культуре с историческим временем вообще, а также судьбами идеи прогресса, воодушевлявшей европейцев не одно столетие.

Связь, о которой идет речь в стоящей в названии книги узнаваемой цитате, распалась, по мысли Ассман, между Read more...Collapse )
 
 
Ольга Балла

Орган для шестого чувства

Глеб Смирнов. Метафизика Венеции. – М.: ОГИ, 2017.

http://inkyiv.com.ua/2017/10/organ-dlya-shestogo-chuvstva/ ; https://gertman.livejournal.com/232359.html

Смирнов_Метафизика Венеции.jpg

Наверное, только совсем ленивый не цитировал еще в связи с венецианской книгой Глеба Смирнова коронной его фразы о том, что до главных красот любого города доходят умом, а не ногами.

Однако, открыв книгу, читатель немедленно убедится в том, что, не будь ног – а пуще того, всей полноты органов чувств: обоняния, осязания, зрения, слуха… и так далее вплоть до неотменимо требующегося здесь шестого чувства – никакой ум сам по себе ничего бы не сделал (или сделал бы что-нибудь совершенно другое). Это они ведут и влекут его, а ум идет вслед за ними, прилежно формулируя увиденное по пути.

Так, а какое же чувство в данном случае – шестое? На его роль в венецианских изысканиях Смирнова активно претендуют два – пусть оба в этой роли и будут: метафизическая чувствительность (к иным восприятиям, не правда ли, не сводимая) и чувство времени (как особенной и самоценной, опять же ни к чему другому не сводимой субстанции). О, какое тут чувство времени! – на зависть прочим. А в эссе «Апология патины» благодаря ему и вовсе убедительно доказывается, что именно время – основное вещество, из которого вылеплена Венеция, без которого она не была бы самой собой (остальные – ему в помощь).

В этот город, конечно, требуется для достижения совсем уж качественного восприятия погрузиться, стать его частью. Именно это автор и сделал, давно уже став здешним жителем – венецианцем, да, но никак не итальянцем: особенной такой разновидностью внеположного России русского, вынесенным вовне чувствилищем русской культуры, смотрящим на ныне обитаемый им город очень русскими глазами и выговаривающим его на изысканном, нервическом, прихотливом и несколько манерном русском языке, который наша с вами языковая суетная повседневность только забивала бы.

И восприятие он себе вырастил подробнейшее – будто пальцами ощупывал – и сопровождаемое притом до педантичности точным знанием.

Так вот – венецианские опыты Смирнова показывают: если в этот город (да, собственно, в любой другой, но кто бы нам еще так выговорил, скажем, Тулу или Смоленск?) как следует врасти, то он – весь целиком – становится органом шестого чувства для восприятия… чего? Ну, прежде всего, – его самого. А затем уж и всего остального. Мира в целом.

И вот еще важный внутренний вопрос, с которым обращаемся мы к этим текстам: а метафизика ли – то, что у Смирнова в конце концов получилось?

Прежде прочего, думается, – все-таки эстетика: не та, что о красоте, а та, которая шире – чувство линий и форм, взаимной их уравновешенности, чувство сложного целого, чуткая область предсмыслий. Сначала она – и уж потом все, что из нее следует. В том числе и – прорастающая сквозь физику, почти не отличимая от нее – метафизика.

«Здесь нет ни одной прямой линии, все фундаменты и карнизы как будто из пластилина: извиваясь, они следуют линии намытых течением островов – отсюда бессистемное хитросплетение каналов. Это в буквальном смысле слова органичный город, поскольку в своем сложении он следовал подсказкам природы, и до сих пор живет природными циклами. Сама органика хаотичного конгломерата построек заставляет вспомнить о Таллине на Западе или о Медине на Востоке, – или о той же Москве. Да, Москва так же заверчена вокруг себя, округла и венецианистична в принципиальном плане, и совсем не удивительно, что в начале 1930-х годов появился план обводнения столицы. Все 37 городских рек должны были быть выпущены наружу, Москву прорезали бы десятки новых каналов и проточных прудов. Потом передумали и решили построить метро…»
 
 
 
03 October 2017 @ 05:29 am
Ольга Балла

Его личная утопия

Клод Леви-Стросс. Узнавать других. Антропология и проблемы современности / Пер. с фр. Е. Чебучевой. – М.: Текст, 2016)

http://inkyiv.com.ua/2017/09/ego-lichnaya-utopiya/

Леви-Строс Узнавать.jpg

Французский этнолог, социолог, этнограф, философ, теоретик культуры Клод Леви-Стросс (1908-2009), отец структурной антропологии, был, видимо, одним из последних искренних и страстных носителей классического европейского просветительского духа – из последних крупных его носителей, формирующих вокруг себя культурное пространство.

Он был из тех – уже исчезающе немногих – кто очень верил в преображающую силу научного знания и научной мысли. Особенно – науки антропологии, которой посвятил жизнь он сам.

Антропология была для него не только наукой наук, закономерным (и уж не высшим ли?) этапом развития и гуманитарного, и естественнонаучного знания, и результатом их конструктивного взаимодействия, и плодом ценностного созревания человечества. Он возлагал на нее исключительно большие надежды. В каком-то смысле можно сказать, что она была его личной утопией – в универсальности (и действенности) которой он не сомневался.

«Антропология во всех смыслах выходит за пределы традиционного гуманизма. Ее поле деятельности включает все обитаемые территории, а ее методика объединяет приемы, принадлежащие всем формам знания, и естественным наукам, и гуманитарным.»

Так говорил Леви-Стросс своим токийским слушателям в 1986 году, когда приехал в любимую им Японию в четвертый раз по приглашению Фонда Исидзаки – читать лекции. Три лекции, прочитанные им тогда, и составили эту небольшую книжечку. По существу, они представляют собой сжатую формулировку его мировоззрения.

Работа антрополога означала для него не только профессию, но и – одновременно с этим, а может быть, и прежде этого – этическую позицию.

Именно антропология, был уверен Леви-Стросс, как ничто другое, способна помочь человечеству и разглядеть «проблемы современности» как следует, и решить их, потому что учит тому, что нужнее всего для их решения: видеть другого, чужого, инакоустроенного человека, понимать устройство его жизни и ценностей, осмысленность и оправданность этого устройства. Видеть и понимать даже то, что ценности и смыслы иных обществ, сколь бы экзотичными ни казались они нам, западным наблюдателям, – не такие уж нам чужие. И что у каждая культура у каждой – в том числе, наша, «развитая», у культур «примитивных» – может многому научиться, была бы только внимательность и добрая воля.

В 1986-м еще можно было верить в то, что это достижимо без чрезвычайных усилий, простым развитием знания, мысли и чувства – и даже будет вскоре достигнуто.

Почему-то упорно думается в связи со всем этим, что Леви-Стросс неспроста прожил такую огромную осмысленную жизнь: он был редкостно, животворяще гармоничным человеком. Таких людей – идеалистов без иллюзий, верящих в человека, не переставая видеть его сложность – теперь отчаянно не хватает в составе культуры.

«Знакомство с Японией убеждает нас, людей Запада, в том, что каждая культура в отдельности и вся совокупность культур, составляющих человечество, выживают и процветают только тогда, когда следуют двойственному ритму открытости-замкнутости, то расходясь врозь, то сопутствуя друг другу в развитии. Чтобы сохранить своеобразие и поддерживать между собою дистанцию, необходимую для взаимного обогащения опытом, они должны оставаться верными себе, и цена этой верности – известная глухота по отношению к чужим ценностям, полная или частичная невосприимчивость
 
 
По небрежению своему не загрузила сюда вовремя одного (и одного ли только!?) давно уже вышедшего текста, - исправляюсь.

Ольга Балла-Гертман

Поэтика многомерной реальности

http://literratura.org/criticism/2142-olga-balla-gertman-poetika-mnogomernoy-realnosti.html = Опубликовано 21 фев 2017

Михаил Эпштейн. Поэзия и сверхпоэзия: О многообразии творческих миров. – СПб.: Азбука-Аттикус, 2016. – 480 с. – (Культурный код); Михаил Эпштейн. От знания – к творчеству: как гуманитарные науки могут изменять мир. – М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2016. – 480 с. – (Humanitas)

Эпштейн_Поэзия и сверхпоэзия.jpg Эпштейн_От знания к творчеству.jpg

В двух своих книгах, вышедших в минувшем году, Михаил Эпштейн перекраивает карту - не столько даже гуманитарного знания как такового, сколько того, что его опережает, что создаёт ему условия и задаёт направления развития: гуманитарного воображения; если угодно – гуманитарного дерзания, гуманитарной авантюры. Впрочем, авантюры основательно продуманной, можно даже сказать - спланированной. Он намечает пути, по которым могла бы двинуться гуманитарная мысль, когда бы имела дерзость выйти из пазов инерций, сложившихся за многие столетия.

Разумеется, он занимается этим не только в тех двух книгах, о которых мы говорим сегодня. В этом смысле Эпштейн – фигура совершенно одинокостоящая: он разрабатывает пограничные возможности гуманитарной мысли, обычно попадающие в зону её бокового зрения, если не вовсе в зону слепоты. Почему-то упорно хочется сказать, что он делает это в одиночку, хотя это по меньшей мере не совсем так: вот уже несколько лет он возглавляет Центр гуманитарных инноваций в Даремском университете в Великобритании (о том, как там воспринимаются его идеи, даёт представление статья Кэрил Эмерсон «Трансформативная гуманистика Михаила Эпштейна», помещённая в качестве приложения в книге «От знания – к творчеству»). Но, во всяком случае, всё, в его книгах изложенное – исключительно его собственное, индивидуальное видение культурных процессов, о коллективных усилиях сотрудников Центра и об их результатах там нет ничего.

Вообще, я думаю, наиболее адекватно интеллектуальное предприятие Эпштейна может быть оцененным лишь при условии, если Read more...Collapse )
 
 
25 April 2017 @ 05:40 am
Ольга Балла

Больше никогда

http://inkyiv.com.ua/2017/04/bolshe-nikogda/

Полина Жеребцова. Ослиная порода: повесть в рассказах. — М.: Время, 2017. - (Документальный роман)

Жеребцова_Ослиная порода1.jpg

«Ослиная порода» – это о юной героине, она же автор. «Моя мама делила рожденных на этот свет детей на три породы: ангельская; «от чертей остатки»; ослиная.» Маленькая Полина принадлежала к последней.

«В этой породе в тело малыша при рождении подселялся осел. Он уверенно занимал свое место, отчего малыш становился невыносимым для окружающих.» При этом ослиную породу «отличало три ужасных качества: упрямство – всегда и везде такой малыш настаивал на своем; справедливость – он подмечал малейшие ошибки; бесстрашие – никакой ремень не мог отвратить его от преступной деятельности познания».

«Дети ослиной породы обычно достаются родителям либо как тяжелое испытание, либо за грехи их – была уверена моя мама – и встречаются в природе крайне редко. Взрослый в таком случае обречен – он должен попытаться изгнать осла из своего малыша. А значит, последнего нужно как можно чаще лупить.

Руками или тем, что под руку попадется, то есть полотенцем, ремнем, ковшом, линейкой, тетрадками, подушками, обувью… Также разрешалось бросать в ослят чашки с чаем, тарелки с супом, а иногда бить их головой об стену.

Ногами. Увесистые пинки нужно сопровождать словами: «Ох, надоело ослиное упрямство!»»

Далее следует рассказ о том, что из этого получилось. От раннего детства автора – до появления под Грозным поздней осенью девяносто четвертого первых русских танков.

Книга вышла трудная, честная и беспощадная. Ко всем участникам повествования, включая самого автора.

С одной стороны, это – о мире, которого больше не будет никогда. О том, что случилось до того, как были написаны чеченские дневники Полины Жеребцовой: о Грозном восьмидесятых – начала девяностых, куда уже совсем скоро придет война.

С другой стороны – о вещах, в некотором смысле надысторических. О начале жизни, о вхождении человека в мир – и об очень жестком воспитании. Жестком до несправедливости, до жестокости, до внутреннего протеста, на котором постоянно ловит себя даже читатель. Никакого снисхождения к проступкам маленького человека, вообще к тому, что этот человек – как, собственно, маленькому и положено, особенно если он, волею судеб – яркая индивидуальность – не укладывается в рамки. Да кто в них вообще-то укладывается?

Постоянный, упорный «поединок своеволий», как по другому поводу сказал поэт… впрочем, по такому ли уж другому? Тут ведь тоже – о любви: об отношениях дочери и матери, из которых каждая хочет быть главной и правой, но притом еще оцененной и принятой. Обе – упрямые и сильные. Вся разница – разве в том, что матери просто дана большая власть. Но победителем в этом поединке далеко не всегда выходит взрослый.

Но вот ведь что интересно: эту книгу детских обид Полина пишет сегодня без всякой обиды. Она не сводит счетов. Она просто рассказывает, как было. Почти без оценок. Она даже почти смеется над рассказанным – в основном над собой.

«Думается, – говорит она в самом начале, – детство – самое лучшее, что дается каждому из нас. В дальнейшем мы ищем дорогу, что ведет обратно, но не видим ее, сбиваемся и ковыляем в темноте.»

Видимо, жесткость доставшегося Полине воспитания связана не только с личными особенностями главных героинь «повести в рассказах». Да, речь идет о русской семье, но это Кавказ, здесь сам воздух другой.

«Наш дом из красного кирпича, высотой в четыре этажа казался мне огромным, словно пиратский корабль. В нем жили люди, говорившие на разных языках, каждый в своей квартире, как в каюте.»

Очень своеобразный мир, сплошное пограничье: взаимоналожение культур, языков, обычаев, норм, моделей жизни, полный невыговоренных конфликтов и тоже не слишком выговоренных способов их улаживания, удерживания равновесий. Скоро все это рухнет.

Наверное, книга читалась бы совсем другими глазами, если бы не было известно, что перед нами – жизнь, которая вот-вот будет разрушена. Ее не будет больше никогда.

И еще: очень может быть, что без такого, исключающего всякое снисхождение, воспитания не получилось бы сильного человека, не нуждающегося в снисхождении, способного противостоять всему, что случится потом.

«Я ждала. Для меня это было так важно, как никогда больше в моей жизни. Я ждала, что мама повернется ко мне, возьмет за руку и скажет: «Прости меня, пожалуйста! Я вчера наказала тебя ни за что. Я так впредь делать не буду».

Я ждала.

Но мама, продолжая смеяться, взяла санки и крикнула:

— Ну что ты стоишь столбом? Идем!
»
 
 
Ольга БАЛЛА

Переизобретение взгляда: логика метафоры

Андрей Балдин. Новый Буквоскоп, или Запредельное странствие Николая Карамзина

Октябрь. - № 2. - 2017. = http://magazines.russ.ru/october/2017/2/pereizobretenie-vzglyada-logika-metafory.html

Ольга Балла родилась и живет в Москве. Окончила исторический факультет Московского педагогического университета. Заведующая отделом философии и культурологии журнала «Знание – сила». Автор многочисленных статей, книжных обозрений и эссе в бумажной и электронной периодике, в научных и литературных сборниках, а также трехтомника статей и эссе «Примечания к ненаписанному» (USA: Franc-Tireur, 2010) и сборника эссе «Упражнения в бытии» (М.: Совпадение, 2016).

АНДРЕЙ БАЛДИН. НОВЫЙ БУКВОСКОП, ИЛИ ЗАПРЕДЕЛЬНОЕ СТРАНСТВИЕ НИКОЛАЯ КАРАМЗИНА:
КНИГА ЭССЕ. – М.: БОСЛЕН, 2016.

Балдин_Запредельное_странствие_Николая_Карамзина.jpg

Книга Андрея Балдина о Николае Карамзине, изобретателе нового взгляда на Россию вообще и на русский язык в частности, и сама по себе – новоизобретенное оптическое устройство. Балдин (тут воспользуемся собственной его метафорой, которую вскоре процитируем ниже, тем более что она очень соответствует характеру его мышления и может даже служить ключом к нему) конструирует небывалый словесный прибор, чтобы увидеть своего героя заново, освобожденным от тяжеловесного статуса классика, от накопленных двухсотлетним восприятием инерций. Чтобы уловить и проследить движение, которое сделало безвестного молодого человека одной из ключевых фигур в истории русской речи и русского самосознания. Движение в самом буквальном, первичном смысле – пространственное.

Попробуем разобраться в том, как этот прибор устроен, что и почему он позволяет видеть.

По мысли автора, отправившись в мае 1789 года в Европу и проведши там полтора года, «переводчик, охотник до чужих слов» Карамзин возвращается писателем, «переполненным собственным текстом» и с собственными, новоизобретенными словами. «Новый писатель Карамзин пишет на новом языке: как будто его слова и буквы, проехав по Европе, переменились. Они прозрели по дороге, привыкли к скорому ходу странствия и в итоге составили особое наречие, “оптический” дорожный язык». Из «Писем русского путешественника» родилась, утверждает автор, не просто вся последующая русская литература, но сама возможность ее – язык, на котором ей предстояло быть создаваемой. «Тогда, в той поездке, была заложена основа современного русского языка», и наиболее существенным видится Балдину то, «что это было проделано в пути». Революцию, произведенную двадцатидвух-двадцатичетырехлетним Карамзиным в русском сознании, он называет «гео-литературной».

И да, так об этом еще никто не говорил.

Понятно, что Балдин отваживается на Read more...Collapse )
 
 
Ольга Балла-Гертман

Еврейская панорама. - № 31 (53). - Январь 2017

погромы.jpg

Погромы в российской истории Нового времени (1881-1921) / Под ред. Джона Д. Клиера и Шломо Ламброзы. Перевод с английского Вениамина Ванникова. – М.: Книжники, 2016. – 400 с. – (История евреев)

Лучше бы, конечно, оснований для написания этой книги не было. Она страшная. Написана она, безупречно академичная, кровью многочисленных жертв; она – о ранах из числа тех, память о которых никогда не проходит вполне. И тем важнее рациональное понимание, ясное видение, не позволяющее этой памяти перерождаться в мифы со свойственными им искажениями, преувеличениями, слепотой.

Перед нами первое русское издание сборника, вышедшего в английском оригинале в США ещё в 1980-х. Когда работа над ним только начиналась, проект исследования истории погромов в России эпохи поздней империи, революции и Гражданской войны представлял (как, по крайней мере, казалось) интерес исключительно академический. Тем более, что ко времени начала работы американских исследователей над проектом память о российских погромах успела обрасти изрядным количеством мифических представлений.

«Практически все вторичные источники, - пишут составители книги, - утверждали, что царский режим планировал, инициировал или, по крайней мере, активно поддерживал погромы, пытаясь превратить евреев в козлов отпущения для революционно настроенных масс и направить антиправительственный протест в менее опасное для властей русло.»

Увы, всё куда горше. Слишком много было инициативы снизу. Так сказать, живой, настоящей и искренней.

То, что книга куда актуальнее, чем хотелось бы, стало ясно уже во время выхода её английского издания: именно тогда на территории доживавшего свои последние годы Советского Союза начинались первые межнациональные конфликты. То было время двух чудовищных армянских погромов – в Сумгаите (1988) и в Баку (1990). «Нынешние события, - признавали авторы, - поразительно напоминают описанные в настоящем сборнике».

И разговор вышел о проблемах неустранимых, коренных: об ответственности, о природе и последствиях насилия.